Организатором проекта "Живописная Россия. Искусство нашего времени" выступил Творческий союз художников России при поддержке Минкультуры России, Российской академии художеств и РГХПУ им. С.Г. Строганова. Проект реализован с использованием гранта, предоставленного ООГО «Российский фонд культуры» в рамках федерального проекта «Семейные ценности и инфраструктура культуры» национального проекта «Семья».

Десятилетие проекта-идеи «Живописная Россия» – временная дистанция, позволяющая решиться на некоторые культурологические обобщения. Зачинался проект вполне сопоставимо с литературными обозрениями Виссариона Белинского, но довольно быстро стала очевидна его роль как своего рода сепаратора современного классического искусства, отделяющего наиболее значимые для непрерывной, преимущественно реалистической, традиции имена, выстраивая из них, имен, типологические ряды. Проект обзоров-ежегодников, следуя собственной скрытой логике, претворился в идею хотя бы первичной фиксации духа времени.
Приписываемый Георгу Гегелю термин zeitgeist – дух своего времени, социально детерминирован в отличие от теории великих людей Томаса Карлейля или концепции Макса Дворжака, понимавшего стиль эпохи как интеллектуальный результат безотчетных усилий неконъюнктурных деятелей культуры, несколько самоустранившихся от влияний прямого социотектонического давления. Последняя постмодернистская кодификация мира искусства (Дж. Дики, А. Данто) тоталитарно абсолютизирует роль сообществ кураторов-демиургов, искусственно формующих тенденции времени. Примитивный терминологический экскурс инструментально полезен для попытки уразуметь, чем же является лишь кажущаяся волюнтаристски-авторской «Живописная Россия» для сегодняшней отечественной жизни-культуры.
Не без сомнений поддержанная Президентом ТСХР Константином Худяковым первоначально-личная (таковой во многом и остающаяся) инициатива Евгения Ромашко по вычленению творчества художников-живописцев как некоего изолированного сообщества не поддавшихся актуальным соблазнам стоиков-аврелианцев собрала вокруг себя, помимо творцов, и теоретиков, художественных критиков, решающихся анализировать: что же происходит в агрессивно маргинализуемой классической традиции? Касаемо корпорации критиков, чаще безжалостной к современникам, все еще любящим живопись на холсте, корпорации, оперирующей многочисленными внешними ремейковыми примерами-стратегиями, нелишне помнить, несколько переиначив, успокаивающий гордыню демиургов ответ Сталина Председателю Союза писателей: «Для вас (вместо писателей – читай живописцев), других критиков у меня нет» – ответ, уравнивающий творцов и их препараторов. Исключением среди многих, не рискующих жертвовать авторитетом, выглядит многолетняя деятельность Александра Якимовича, не чурающегося разбираться в броуновском хаосе противоречивых художественных всесмешений и ставшего бессменным колумнистом проекта, оконтуривающим собственные представления об особостях искусства живописи нашего времени.
Кратко итожа десятилетие, решаешься, во-первых, фиксировать значение классического искусства – микса из реализма и остывшего до помпеянского пепла идеократического авангарда как камертона-калибратора для субкультурно-инаковых (опять же в гегелевском смысле) ветвлений и девиаций, конфликтно утверждающих через оппонирование не очевидную самодостаточность.
Во-вторых – значение классических художеств возрастает в волновые периоды русских сосредоточений – неизбежных последствий попыток отменить, маргинализовать особости русского цивилизационного пути. Позволительно напомнить, что первое сосредоточение стало следствием не столько разгромного, сколько изоляционного поражения в Крымской (Восточной) войне, поражения, инициировавшего четыре Великих реформы, идеократический символизм которых сформулирован в дипломатическом циркуляре канцлера А. М. Горчакова: «Россия не сердится, Россия сосредотачивается». Одновременно тектоническому социополитическому переустройству стремительно явилась уже не периферийная культура –русский вклад, прежде всего, литературный и музыкальный, в симфонизм европейского концерта, если пользоваться терминологией XIX столетия.
Второе сосредоточение стало сначала предчувствием-преддверием Великой Отечественной войны, затем данностью в ее время и в первое победное, дооттепельное десятилетие. Третье, созревшее, но не разрешившееся, отмаркировано 600-летием Куликовской битвы, книгой Владимира Чивилихина «Память» и его полемикой со Львом Гумилёвым, надеждами на возможность сдвоить расколотую родовую историю, печалованием о неизбежной гибели ладного сельского мира, борьбой против поворота северных рек и за наследие старорусского уклада… Кто всё это помнит? Постсоветские 90-е переформатировали, деактуализировали, почти стерли почвенную линию, отодвинули совестливых деревенщиков до момента неизбежного, нам сиюминутного, четвертого сосредоточения, вернувшего саму идею особого русского пути и консервативного поворота.
О понятии современное классическое искусство в его отличии от стратифицированных ветвлений – инаково-актуального, репринтно-фундаменталистского и латентно-сепаратистско-этнического, а также о теории тектонически-волновых сосредоточений более подробно проговаривалось на страницах предыдущих фолиантов «Живописной России», реинкарнировавшей полезность передвижных музейных выставок с их последующей каталогизацией в надежде на социо-антропологическую заинтересованность. Как некую предваряющую частность возможных будущих исследований фиксируешь: в периоды сосредоточений возрастает значение колористической, отвечающей за переживания, живописи в ее диалектическом противоборстве с интеллектуальной, дискурсивной сухоткой прогрессистски-маниловских мечтаний о вхождении в мировую цивилизационность.
Стремясь обосновать исключительно личные понимания (они же заблуждения), не единожды участвуя в проекте, предпочитая видеть в нем идею, отбираешь ценимых художников, через их произведения откликаешься на жалобу Константина Леонтьева: «Не силен в метафизике. Покажите картинку» /Цит. по памяти/. Десять авторов десятого проекта в большинстве своем представляют крайнее поколение сугубых профессионалов, вымуштрованных академическим образованием, по-разному ценящих традицию как истину, как цветущую сложность (К. Леонтьев), как единство, к которому ведут несхожие авторские пути.
Мария Переяславец и Евгений Щеглов авторитетно-камертональны в профессиональной среде. Маргарита Горностаева, Олег Иващенко, отчасти Иван Коршунов ответствуют за неожиданный московский нео-караваджизм в его ночном и дневном изводах. Неожиданный именно в Москве, воспитывающей адептов «московской школы живописи» в залах старой, преимущественно человечно-жанровой, пейзажно-лиричной Третьяковской галереи в отличие от стоящих на котурнах санкт-петербургских коллег, обретающих высокое мастерство в пространствах Всемирного Эрмитажа.
Доверяясь диагностирующему классификатору Генриха Вёльфлина, узрев барокко, тут же, оглянувшись, видишь классицизм Анны Лупентичевой, склонной к прегнантно-выверенной линеарности, истово верящей в золотое сечение, динамические прямоугольники Хэмбиджа и магию чисел Фибоначчи.
Ольга Менжилий медитативно сосредотачивается на тихой, не говорливой, не любящей суету монохромности, избегает нарративных обременений, действует на зрителя завораживающей метафизической минорностью.
Уходящему, рожденному в СССР поколению мучившихся, печаловавшихся об исчезающем, призрачно-мерещащимся почвенном ладе, экзистенциально вторят, подхватывая затихающее хоровое созвучие, Иван Кугач и Иван Коршунов, не лишне напоминающие некогда постулированное иноком Филофеем: «Главное, чтобы свеча не угасла».
Из года в год складывающийся гадательный пасьянс, следуя потаенной логике, приоткрывает требующие раскодировки миры-архетипы Ксении Вороновой и Татьяны Нечеухиной, миры, пугающие обыденную благостность символизированными подтекстами видений-действ.
Представленные за десятилетие проекта участники – художники, вкупе с их творениями, кураторы, с их авторитарными обоснованиями-приговорами, становятся частицами мозаики «Живописная Россия», участниками, лишь кажущимися заменяемыми и случайными, а в реальности броуновски формующими искомый образ нашего времени, сначала как некую туманность со слабо-неясными гравитационными взаимопритяжениями, туманность, в которой начинают намагничено проявляться черты отдельных школ, направлений, тенденций, «черты с необщим выраженьем» и одновременно с общим корневым родословием.

Сергей Гавриляченко