Алгоритм удачи: Аарон Торн о творчестве Олега Калайтанова
Картина может стоить 20 и 30 миллионов долларов из-за качества исключительности… а также из-за единодушного согласия кураторов, покупателей и критиков в том, что это действительно исключительное произведение искусства… Эми Каппеллаццо, арт-дилер Sotheby’s
…У одного из племён, безвременно почившей цивилизации Майя, было поверье, что человек, пред которым Мироздание распахивает двери и кому везёт чаще других, что он «вскормлен молоком Судьбы» – тем самым намекая, что за ним присматривает некая сакральная Сила и он проживает свой счастливый век в награду за свои прошлые реинкарнации… Не будем вычурно мудрствовать и виртуальным степлером пристёгивать нимб над горделивым профилем нашего героя, но то, что его под локоток ведёт благосклонный пасынок Проведения – это факт, под которым неоднократно ставил своё размашистое факсимиле сам Фатум.
И так… за каждым именем или судьбой, если они желают себя, по-пелевински, «правильно позиционировать» должна следовать необычная, выбивающаяся из общего градуса событийности легенда. История Олега Калайтанова началась в те славные, далёкие времена «брежневского застолья», под ретроградным куполом «Железного занавеса», когда две мощные мировые державы мерились необрезанными ядерными боеголовками, в кинотеатрах трескалась штукатурка от страждущих, желающих попасть на премьеру к/ф «Белое солнце пустыни», а по ночам (сквозь белый шум глушилок «кровавой гэбни») совковые хиппари внимали запрещённому «Голосу Америки». «Столичная» водка стоила 3 руб. 12 коп., а «черная икра» у фарцовщиков 40 руб. за банку. Джинсы «Levi’s» являлись символом зажиточности, прокуренный голос Пугачихи ещё не заполонил собой все утюги и радиоэфиры, а на танцполах молодые комсорги вертели плоскими задницами под нетленку Давида Тухманова «Мой адрес – Советский Союз».
В то самое безмятежное и благодатное время, в Ставрополе, недалеко от «Тифлисских ворот», под завывание вьюги, среди новогодних салютов и заторможенной речи «уважаемого Леонида Ильича», горделиво бряцающего двадцатью килограммами орденов и медалей, в семье врача-интеллектуала родился жизнерадостный паренёк, которому спустя 25 лет суждено было стать одним из художников-революционеров в современной, гайдаровской России. Той самой эпохальной России, которая одной рукой стыдливо прикрывала дородную, пролетарскую грудь, а другой смело натягивала на крутые бёдра салатовые лосины – первый маркер капиталистического дуновения Запада. Олег Калайтанов рос в семье врача-эстета, восторгавшегося джазом, читавшего Камю и Ремарка, и в полночь, словно заправский взломщик банковских сейфов, помикронно настраивавший радиолу на ночные эфиры Севы Новгородцева.
Сидя на нервно поскрипывающих табуретах в маленькой, уютной московской мастерской, смотрящей во двор хрестоматийных Патриков своим набекрень зашторенным тусклым глазом, в ту самую тьму из которой периодически прорисовываются булгаковские персонажи из знаменитого романа, мы с Олегом перекидываемся воспоминаниями. И словно на веретено Судьбы наматываем нить смыслов о тернистом пути художника. Художника жадного до «обнажённо-девственного холста», ищущего смысл в каждом рваном мазке. Мы поднимаем тему извечного 100% недовольства творца своему результату. Когда лопаются от недосыпа и творческих метаний капилляры, а от многодневных, «алкогольных заплывов» руки подрагивают словно от болезни Паркинсона, но ты не можешь и не желаешь отойти от холста чувствуя мятущуюся глубину недосказанности. И если не завершишь картину в моменте, то безвозвратно упустишь что-то очень прустовско-философски важное…
Олег не спеша перебирает воспоминания и периодически всматривается куда-то вдаль… Словно реанимирует прошлое устами себя сегодняшнего: «Аарон, вся база закладывается в нас с момента рождения. Я безгранично благодарен своему отцу, который с детских лет приучал меня к красоте восприятия мира. Он любил искусство во всём его многообразии: классическая музыка, вдохновляющая поэзия Петрарки, походы в музеи, оперетты – «Мистер Икс» и «Летучая мышь» - услаждали мой мальчишеский слух, приоткрывая створки незримых порталов в восхитительное, скрытое за миражами детских мечтаний, Будущее. Папа часто повторял: «Сынок, одни люди всматриваются в землю, надеясь найти там опору, а другие не могут отвести глаз от облаков, потому что чувствуют: именно там проецируется чертёж их грядущей судьбы».
Когда я уже подрос, отец бывало утром, ещё только набирала слёзы роса, заводил кашляющий «Запорожец» и мы ехали встречать в степи рассвет. Добравшись до нужного места, мы садились на выгоревшее, степное покрывало, пред нами простиралась безграничная даль, над головой колпаком нависал невесомый купол бездонного неба… а мы, затаив дыхание смотрели как в отблеске первых лучей солнца танцуют влюблённые журавли, прям как на заставке из «В мире животных». И папа, слегка приобняв за плечи, очень тихо говорил: «Сынок я хочу, чтобы ты был гармоничен и счастлив в этом мире».
Нужно всем нам понять, что всё идёт из самого детства. Нужно с самого детства в ребёнка закладывать ощущение любви, а всё остальное обязательно прибьётся. Ведь любое высказывание художника – это зеркальное отражение его собственного внутреннего мира. А что в него заложено – то и даёт последующие ростки. В студенческие годы, я часами пропадал в библиотеках, жадно поглощая любые доступные интересные материалы по истории, культуре и философии – для нас тогда наступила некоторая информационная оттепель. На руинах СССР стали появляться редкие книги и свои первые заработанные деньги я с удовольствием тратил на расширение своего кругозора.
Ещё на первом курсе, мне посчастливилось устроится в своё художественное училище на полставки сторожем и дворником. Утром я «гонял пыль» по двору, а ночью в сторожке запоем делал наброски, писал этюды, и выполнял на заказ первые портреты. Денег было мало, но на жизнь хватало. Плюс стал получать повышенную стипендию и уже чувствовал себя полностью независимым… К тому времени, страны в которой я родился уже не стало, молодые явлинские и немцовы ставили на капиталистические рельсы трещащую по швам экономику, а в школьных сочинениях особо одарённые подростки писали, что хотели бы, когда вырастут, стать рэкетирами и проститутками… И вот в таком «экзистенциальном суповом наборе» из возможностей и риска я пытался найти свой собственный путь.
В 1992 году мне кто-то из друзей подбросил идею, что в Москве и Питере региональные художники просто нарасхват, мол иностранцы просто роняют слёзы умиления от русских пейзажей и берёзок среди покосившихся старинных церквушек. Я же молодой, дерзкий, самозабвенно уверовавший в свои силы, без подготовки и зондирования почвы, собираю десяток своих пейзажей. Сажусь на поезд и мчу в никуда… Питер с самого пирона встречает меня пронизывающе-ледяным балтийским норд-вестом, серой массой извечно недовольной питерской интеллигенции и блатной феней а-ля «мама не горюй». Быстро ориентируюсь где тусуются художники и уже через час расставляю свои пожитки и «шедевры студенческого творчества» на Кленовой аллее.
Уже через пару минут ко мне подходит братва вся в «голде» с чётками и при «малиновом параде» (прим. малиновые пиджаки – атрибут бандитов в 90-тые). И начинают накатом прессовать, мол «чей будешь?.. откуда нарисовался?.. тебя, такого красивого, раньше тут не видели…» Я же быстро ориентируюсь, слово за слово… и выясняется, что один из братвы родом из Ставрополя. И дальше всё как в фильме «Брат», только со своими поворотами. Браток мне говорит: «Слушай сюда, художник, здесь мы главные! Никто тебя не тронет, но нужно платить. С одной картины 50 бакинских, за сколько их продашь – дело твоё. Это наша такса». На мой осторожный вопрос: «А где я возьму покупателей?» Он улыбнулся щербатой, далеко не доброй улыбкой: «А с этим не переживай! Клиентов мы тебе сами поставлять будем». И мой бизнес пошёл, что тесто твоей тёти Фаи на дрожжах.
Бандиты начали нон-стопом ко мне водить подвыпивших финнов и шведов. Я поставил практичный ценник в 150 долларов, и не прогадал. Через пять часов, мою правую ляжку уже приятно грела «тонна баксов» (прим. 1000 долларов), а в душе ангелочки наперебой пели серенады лирическим сопрано затмевая непревзойдённый тенор Лучано Паваротти. Братва и я были счастливы. Земляк подошёл, пожал руку и сказал: «До завтра!» Я несколько опешил т.к. собирался назад на поезд. Но у бандитов на меня были свои планы. Узнав, что все мои картины закончились, они меня спросили сколько мне нужно времени чтобы написать нормальный пейзаж. Удовлетворившись ответом, тут же отвезли в какую-то ещё не закрытую лавку для художников. Я купил кисти, набор красок и несколько холстов. Затем они бросили меня на какую-то хату и перед уходом кратко напутствовал: «Художник, рисуй! Утром приедем».
За ночь, не сомкнув глаз, я написал семь разных работ, объединённых терзающей струны непознанной русской души тематикой. Наутро под окнами уже сигналил слегка поцарапанный, тонированный в хлам «шестисотый мерс». Бизнес проект «пьяный финн – русский пейзаж» повторился по накатанной схеме. К концу второго дня я уже чувствовал себя счастливым сыном Папы Карло. Меня на такси, чтобы не хлопнула конкурирующая братва, посадил земляк. И кратко, без напутственных речей и ненужных слёз, сказал: «Ну, ты это… Приезжай если чё!» и сунул в руку мятую бумажку с номером пейджера. В Ставрополь, через два дня, я вернулся по тем временам почти миллионером…
Заполночь… Бундесовский «Jägermeister» расчехляет мозг не хуже гэбэшной «сыворотки правды». Язык после очередной рюмки расплетается, а бесконечная река историй, грохоча «каменистыми порогами» подробностей, заходит на очередную петлю неспешного повествования… И я, задав пару наводящих вопросов, облокотившись плечом на стену, на которой через лоснящиеся обои, слегка проступила передовица из «Известий» про горбачёвскую «перестройку и гласность», быстро-быстро, стараясь не упустить «вкусняшки» подробностей, конспектирую жизнь нескромного труженика холста и мастихина, который в одну свою земную жизнь умудрился уплотнить столько событий, что их хватило бы на несколько сезонов из жизни замечательных людей на канале «HBO».
Училище я закончил с отличием, но в учебном заведении по какой-то причине не оказалось пресловутой «золотой медали», - с ухмылкой вспоминает Олег, - и тогда мой курс вручил мне свою персональную награду. Ребята вырезали мне медаль из дерева! Я был счастлив, беспечен и как никогда работоспособен, но главное – совершенно не знал где у жизни находится педаль тормоза. В середине 90-тых мои близкие друзья решили заняться типичным для того лихого безвременья бизнесом по схеме «купи за рубль – продай за пять»: они возили из Эмиратов лютый, пригодный только для русского желудка спирт «Рояль». Друзья были полукоммерсами-полубандюками, знали, как достать товар, привести, а вот как впарить и продвинуть продукт тут уже была загвоздка. Но уже тогда они поняли, что нужно вкладываться в рекламу.
И вот я сижу в мастерской, колерую холст… Входит братва, скрипящая двубортной кожей, от которой исходит лёгкое амбре вчерашнего перегара и стойкий шлейф постоянного адреналина и предлагает мне заняться рекламой. Я немного опешил – с какого, мол, перепуга? Я ведь художник – искусство, живопись, творческий настрой, терзание мук и всё такое! А они – да какая на хрен разница? Рисунки рисовать можешь? Вот нам и баннеры-шманеры, брошюры и визитки сделаешь, делов-то! Я им – но на это нужны компьютеры, принтеры, плоттеры! А для этого нужны деньги! И тут… как в кино у Тарантино, не побоюсь этого слова – Квентина, передо мной бросают сумку, я осторожно цепляю молнию, а там «бабла» словно все постояльцы Алексеевской больнички насобирали фантиков, а затем их монетизировали. И я ушёл на 5 лет в рекламу. Рисовать не бросил, занимался живописью только для души и по выходным. Периодически выставлялся. Друзья возили работы на всероссийские, региональные фестивали и ярмарки. Вот там мной и заинтересовались зарубежные арт-дилеры.
Друзья художники из Осетии поехали как-то на столичную выставку и повезли пару моих работ. А потом оттуда звонят – лови, Олег, контакт, тобой галерист из Лос-Анджелеса заинтересовался, а это был наш бывший соотечественник, который подвязался помогать калифорнийскому арт-дилеру Грегу Зиммерману. Он искал что-то необычное, и его впечатлило как я прописал горы и… гусей в динамике. Так завязалась наша дружба, которая дала возможность одну из моих самых знаменитых серий «Розовые фламинго» сделать не просто популярной (её часто копируют наши художники в регионах), а вывести на международный уровень. Уже несколько позже я познакомился с Ольгой Архангельской соосновательницей и куратором известной галереи «East West Fine Art» из Флориды. Вместе с дочерью она занимается популяризацией современного искусства, в том числе работ художников из Восточной Европы.
Благодаря Грегу моя картина из серии «Бальные танцы» поселилась в особняке у Шварценеггера. Думаю, это ему чем-то напомнило собственно пережитую сцену из к/ф «Правдивая ложь», где Шварц танцует аргентинское танго с Тиа Каррере в начале фильма, а затем делает импозантные па с Джейми Ли Кёртис в финале, зажав в тевтонских челюстях алую розу. Как бы там ни было – это его личная история, а моя работа, видимо, сыграла роль триггера. Затем я ещё несколько раз специально писал на заказ для Америки, и те работы приобрели знаменитости, чьи имена на слуху… А из наших звёзд-селебрити мои картины есть в коллекции у режиссёра Говорухина, российско-израильской певицы Пугачёвой и… тех, кто принципиально попросил не говорить об этом через своего арт-дилера.
…Рассвет, осторожным ниндзя, тихо крадётся через ставни столетней оконной рамы. Зелёная бутыль с ветвисторогим оленем грустно позвякивает у ножки стола. Мы допиваем третий чайник шайхуна – красного пуэра, полюбившегося Олегом с того самого момента, когда он запустил в 2013-ом в своё сердце Китай. Тогда вместе с группой русских художников, в неиссякаемом творческом порыве, Калайтанов открыл для себя страну, прятавшую столетиями свои тайны за той самой Великой стеной, чей изгиб заметен даже замыленным оптическим глазом с борта легендарного «Mariner 9», натужно поскрипывающего своей дряхлеющей обшивкой на орбите Красной планеты. Олег жадным зубрилой-ботаником впитывал тогда в себя историю Поднебесной и новые художественные техники. А увидев, как старые мастера искусно владеют лаконичным стилистическим приёмом «гохуа», в котором преуспел известный Ци Байши, Олег окончательно уходит от «экспрессивного реализма». Теперь его почерк оттачивает философию лаконичного мазка.
Живописец Калайтанов упрямо «рыщет» свой новый стиль с энергией хитрой тибетской лисицы с предгорья седоглавых Гималаев. Он желает несколькими отточенными движениями закладывать в свои новые работы весь потаенный смысл Вселенной, всю ускользающую суть Мироздания. Критические замечания досужих скептиков и хейтеров он пускает по ветру, словно жизнерадостный карапуз семена-парашютистов с выдутого одуванчика. Потому что его так учил отец… Калайтанов создаёт свой комфортный, индивидуальный мир в который пускает только тех, кто с ним синергичен в поиске… Ему всегда интересны только те, кто не буксует на месте, кто не малюет десятилетиями луковицы, проросший чеснок и куски бородинского с унылыми кисельными пейзажами, а затем расстраивается, что их гений не востребован непонимающим обществом.
Калайтанов должен быть счастлив хотя бы от того, что его дружбой дорожат те, кто заложил себе в российском современном искусстве такие фундаменты, что Александрийский столп покажется «прозаичной зубочисткой» (милостиво прошу прощение за символизм и дерзость аллегории) у их основания: Константин Худяков, Литосова Наталья, Вика Манкевич, Жерноклюев, Бато Дугаржапов… Они не перетягивают одеяло жизни на себя любимых перманентно теребя разбухшее от тщеславия Эго – им это не нужно. Они заняты делом. И при этом способны искренне возрадоваться любой новой находке или достижению коллеги по цеху. При этом Наталья Литосова не только коллега, а ещё любимая женщина, а главное – друг. Друг, который с воодушевлением может говорить о партнёре часами. Искренне проникаясь в «творческие муки» и тернистые изыскания супруга. Наталья являет в их творческом союзе, то самое философско-эстетическое начало, в котором словно в неге растворяется усталое отдохновение нашего героя…
Именно благодаря Наташе я узнал ту чарующую историю из золотого периода детства нашего героя. История, которая определила весь его дальнейший жизненный путь… И этот сюжет словно тот самый потерянный пазл, который нужно найти чтобы понять то, что внутренне движет Олегом Калайтановым все эти годы, на его долгом, судьбоносном творческом пути.
И так… Лето. Вечереет. Неспешно спадает июльский зной. Пятилетний Олежек Калайтанов возвращается домой из детского садика. Ему разрешают ходить самому, потому что он уже самостоятельный и взрослый. Причёска полубокс, белая рубашка, шортики, длинные гольфики. Недавно прошёл дождь. До дома остаётся метров сто… и вдруг в самом центре лужи, посреди дорожной колеи мальчик видит отражение, красивых, поддёрнутых алыми опалинами облаков. Не имея сил устоять перед прекрасным… Олег, осторожно, придерживаясь руками за края, садиться в канаву и… ласково гладит отражение облаков и уходящего на покой светила… Всё это происходит на глазах ошеломлённых соседей, наблюдавших за «картиной» из-за своего палисада. На следующее утро все подробности этого «перформанса» в красках пересказываются его изумлённым родителям.
Но обычно всё происходит куда менее кинематографично: сначала человек долго живёт обычной жизнью, затем внезапно покупает набор кистей, переживает духовный апгрейд где-нибудь между массажем стоп и кокосовым латте на Пангане, после чего начинает объяснять миру, что «искусство – это такое состояние». Мир, разумеется, из вежливости кивает, порой даже аплодирует, но предпочитает коллекционировать тех, у кого этот дар проявилось задолго до моды на такие «состояния». Истинная биография художника начинается не с первой выставки, а с первой лужи, в которой он смог распознать бесконечность.
Здесь, как говорится - Suum cuique. Каждому своё…