Новая статья Аарона Торна «Лихорадка осенних вернисажей»
Визуальный шум современного искусства ничего не объясняет — он преднамеренно заставляет запутаться.
Анонс предстоящих, накопившихся статей. Итак – надеваем слюнявчик, завариваем «шэн пуэр». И погнали…
Осенняя Москва 2025 – это гигантский театр, где декорации сменяют быстрее, чем зритель успевает привыкнуть к их смыслу: улицы становятся коридорами между биеннале и вернисажами, холлы музеев – площадками нетворкинга, а мультимедийные афиши – безмолвно «кричащими» глашатаями очередного экзотического шоу, в котором цифровой мозг ИИ соперничает по креативности с постояльцем рехаба пресытившегося пелевинскими мухоморами. В этом ритме мегаполис напоминает живой организм, который непрерывно меняет кожу, сбрасывая устаревшие слои, чтобы обнажить свежие ранки, и именно в эти «экзистенциальные разломы» просачивается то, что мы называем современным искусством.
На «осколках лета» фестиваль в Зарядье презентовал концерт нового симфонического коллектива, созданного дирижером Николаем Хондзинским. Русская классика разливаясь эмпатически-душевными перекатами арф, флейт и виолончелей заставляла биться в экстазе сердца тысячи счастливцев, распластанных в неге божественной музыки, помноженной на мультимедийное шоу. То здесь, то там в объектив телефонов и фотокамер попадали оргазмы… из восхищенных глаз!
А в этот момент ТСХР со всей серьёзностью момента умело «чекает» контрастные тренды современной подачи искусства, после чего его молодые кураторы создают свою ирреальность: как в камерно-ламповых павильонах Мосфильма, так и в кирпичных катакомбах дома Анны Монс, в котором мультимедийщики Худякова посредством мерцающих мониторов меряются своими цифровыми приапами рассказывая зрителям сказки, написанные благодаря синергии серого вещества художников с квантовым потоком вселенского бессознательного. Из таких «диалогов», как правило, рождается нечто третье, что в своём роде и влияет на революционные веяния того, что искусствоведы уже позже (насупив морщинистые лобные доли) называют переходным периодом в искусстве.
Год за годом COSMOSCOW играет роль центра – сияющего, как холодный купол из стекла и иммерсивного света, в том месте, где искусство наконец-то превращается в вожделенный капитал, а каждая работа «звучит» не столько как эмоциональный крик художника, сколько как код к социальному статусу коллекционера. А вот московский Blazar, напротив, напоминает подземный ручей, тихо шумящий в стороне. Blazar «почти» не спорил со зрителем (из-за зарубленных отборочной комиссией так любимых либералами «высказываний в духе говна и палок») и казался аляписто хаотичным. Но именно в таких местах порой можно найти ту энергию, которую уже завтра мыслящий на перспективу галерист аккуратно упакует в крафтовый пакет с бантом и перепродаст новому владельцу. Две выставки – как два полюса одного магнита: одна тянет к себе жаждущих блистать, подчёркивая их статус, другая – тех, кто ещё старается верить в искренность мазка того самого «художника без имени».
Зритель же оказывается в положении странника, которого ведут одновременно два голоса: голос гламурной витрины, обещающей принадлежность к элите, и голос «андеграундной подворотни», соблазняющей своей неподкупной сыростью. И он, зритель, постоянно мечется между ними, зная, что выбор не окончателен, потому что искусство Москвы никогда не бывает однозначным: оно одновременно фасад и подвал, крик и шёпот, пульсирующая рана и безупречная красота ангельского лика. И именно в этой двойственности – то, ради чего мы снова и снова возвращаемся на выставки: чтобы искать себя в отражениях, которые никогда не совпадают.
Подробности о последних событиях в следующих репортажах. Жмём акселератор в пол (здесь включается нарастающий звук уносящегося в точку болида) Вжу-у-у-у-х! Не переключайтесь.
Аарон Гельруд-Торн
